Никогда не чувствуй себя виноватым,

Что придётся начать всё с начала.

Последний день лета…

— Моя нежная Элоиза! Цветущая, смешливая Элоиза… Ты пробуждаешь звуки волшебной флейты в моём сердце… Все мысли мои только о тебе…

— Моя бедная матушка! Чуткая, рано состарившаяся матушка… Ты умираешь на моих глазах от мучительного кашля… Все молитвы мои только о тебе…

— Мой строгий отец! Благоразумный, рассудительный отец… Ты требуешь от меня забыть Элоизу и сосредоточиться на сочинении музыки, иначе не будет средств лечить матушку. Все денежные надежды твои только на меня…

Мысли и чувства вихрем кружились в голове. Первая любовь… Жестокая болезнь… Сыновий долг… Как легко сочинять музыку и как трудно быть молодым и бедным!

Казалось, что душа выворачивалась наизнанку и сама выплёскивалась динамическими водопадами на нотную бумагу. Вдруг композитор замер.

Не пойдёт. Слишком патетически. И пронзительная флейта здесь ни к чему. Ведь герцог заказал себе лёгкую музыку для приятного времяпровождения в элитном кругу, здесь же звучат очень личные переживания. Придётся переписывать.

Через неделю в известном парижском салоне играли новый цикл сонат для клавира и скрипки, сочинённый на заказ музыкальным гением из Зальцбурга. Лиричные звуки текли легко и выразительно, приглашённые гости развлекались, герцог одобрительно кивал головой в такт музыке: удачное приобретение.

Молодого композитора в зале не было. Музыкальному гению было физически больно слушать своё собственное сочинение: исправленная под вкус герцога музыка звучала абсолютным диссонансом тому, что творилось в его сердце. Он сидел в тёмном вестибюле, нервно комкая в руках два письма. Первое, на пяти листах, — прощание с Элоизой. Другое, краткое, — извещение отцу в Зальцбург о кончине матушки…

Возвращаться на родину было страшно: лента новостей пестрела гневными заголовками о том, как за последние пять лет шоколадный барыга обобрал народ до нищеты. Как смотреть друзьям в глаза, когда сам как вареник в масле катаешься в сытом зарубежье? Но родители не молодеют, и потому Лёня решился приехать.

Родное село встретило новшествами: аккуратные газончики вдоль дороги, перед сельсоветом — детская площадка и спортивные тренажёры, в каждом доме — пластиковые окна, в каждом дворе — спутниковая антенна, в каждом огороде — капельное орошение. Родители наперебой рассказывали об открывшихся магазинах, о такси-сервисе до райцентра и даже — диковинка! — о маникюр-салоне. За три дня общения с друзьями у Лёни отлегло от сердца- жизнь в селе налаживается. Врут всё в ваших интернетах!

Родительский дом требовал ремонта, и в один из дней Лёня отправился в строительный супермаркет — тоже новинка на селе. Профессиональным взглядом окинул полки и присвистнул про себя — да тут товара не на один миллион долларов! Нашёл нужные инструменты, отстоял длинную очередь к кассе, расплатился и только направился к выходу, как почувствовал манящий запах кофе. Так и есть: в углу — стойка, пара столиков и миловидная блондинка колдует за кофейным аппаратом.

— Какой кофе делаете?

— Сегодня веронский.

— Супер.

Завязался непринуждённый разговор. Блондинка улыбалась, Лёня радовался всем сердцем: настоящий заварной кофе, в родном селе! Чудеса.

— Сколько с меня?

— Восемь гривен.

— Как восемь?

— У нас уже два года чёрный кофе по восемь. Цены стабильные.

— Ну и цены у вас. Даром!

Пока Лёня полез в портмоне за деньгами, блондинка поспешно сказала:

— Только найдите без сдачи, пожалуйста. А то все идут с двухсотками.

— Да уж, на селе нищета такая, что аж зубы сводит, — шутливо заметил Лёня, но, получив в ответ враждебный взгляд блондинки, не стал развивать тему дальше.

За время отпуска Лёня ещё не раз заходил выпить кофе, но посуровевшая блондинка обслуживала его молча и на крупные купюры больше не жаловалась…

***

— Свет очей моих, люби меня. Дождись меня.

И она ждала его долгих три года из армии.

— Свет очей моих, люби меня. Будь моей женой.

И она вышла за него замуж.

— Свет очей моих, люби меня. Роди мне сына.

И она родила ему двух сыновей…

***

— Уйди с глаз долой, я себе ещё водки налью.

Но она не ушла, а стояла, укоризненно глядя на него. И он в пьяном угаре ударил её по лицу…

***

— Свет очей моих, прости меня. Посмотри же на меня! Люби меня, будь со мной.

И она простила его, хотя от удара левый глаз её ослеп безвозвратно. Она любила его по-прежнему и осталась с ним…

***

— Уйди с глаз долой, я себе ещё водки налью.

Но она не ушла, а стояла, укоризненно глядя на него. Разозлённый, он залпом выпил стакан водки и почувствовал, как свет померк в его правом глазу: лопнули сосуды…

***

— Свет очей моих, люби меня. Близится наша золотая свадьба, будь со мной всегда.

И, прошедшие вдвоём через многое, счастливые, они смотрели друг на друга: два зрячих глаза на двоих…

***

Она умерла за полгода до их золотой свадьбы. На сороковины он залпом выпил поминальную стопку за свою ненаглядную голубушку и почувствовал, как лопнули сосуды в его левом глазу. Старик полностью ослеп.

-О, свет очей моих…

Тридцать лет назад… Ты идёшь по улице, где живут знакомые. Ты просто заходишь к ним в гости. Пообщаться.

Двадцать лет назад… Ты идёшь по улице, где живут знакомые. Ты делаешь звонок предупредить о своём приходе и заходишь в гости. Пообщаться.

Десять лет назад… Ты идёшь по улице, где живут знакомые. Ты шлёшь смску предупредить о своём приходе и заходишь в гости. Пообщаться.

Ныне… Ты идёшь по улице, где живут знакомые. Ты проходишь мимо, потому что ты и так всё знаешь об их жизни из соцсетей…

Именно сегодня… Ты идёшь по улице, где живут знакомые. Ты остро чувствуешь, что тебе не хватает живого общения с ними. Набираешь забытый номер, взволнованно говоришь в трубку «Привет, это я!» и слышишь в ответ:

— А, привет. А что звонишь? Тебе что-то надо?

Помидоров в этот год уродилось — море! Сладкие, сахарные. Порасспросив соседей, бывший военрук Семеньков решил продать излишки с огорода в городе — дополнительная копеечка пенсионеру не помешает.

С утра пораньше в воскресенье, загрузив пять ящиков в багажник, Семеньков отправился на рынок. Дали ему торговое место рядом с павильоном под броской вывеской «Сеньор Помидор». Бывший военрук с завистью смотрел на художественно оформленные прилавки: стильные деревянные ящички, яркие стикеры с ценами и писанные мелом на дощечках названия сортов. И помидоры были — загляденье. Разноцветные! Бордовые, красные, розовые, жёлтые и даже зелёные в чёрную полосочку. Семеньков прочитал название сорта — «тигровые». Восхитился людской фантазии.

Поставил бывший военрук свои простецкие ящики на прилавок, нацарапал на картонке цену (специально на пятёрочку дешевле, чем в «Сеньоре Помидоре») и стал ждать покупателей.

Но люди редко останавливались купить вкуснющих, но неказистых помидоров у Семенькова. Давать пробовать помидоры на рынке не принято, поэтому как ты докажешь, что твоя степная земля родит самые сахарные в мире плоды?

А в «Сеньоре Помидоре» бойкая торговля шла до самого вечера. Торговая точка была хорошо раскрученной, с постоянными клиентами. Весь день хозяйка павильона заливалась соловьём, взвешивая свой товар.

Рынок закрывался…

Пересчитав скудную выручку, расстроенный Семеньков собирался грузить оставшиеся четыре ящика обратно в багажник, как вдруг не поверил своим ушам: хозяйка «Сеньора Помидора» попросила угостить её помидорчиком. Взял первый попавшийся, протёр тряпочкой, молча протянул.

Женщина с нескрываемым удовольствием съела сахарный плод, тут же достала телефон и принялась звонить.

— Котик, ты уже дома? Да, всё продала. Слушай, а сало в холодильнике осталось? Тогда сбегай за водкой. Я сейчас таких помидоров привезу — ты в жизни таких не ел. Да, помидоров, помидоров! Да не сошла я с ума, беги в магазин короче.

Отключила телефон и обратилась к ошеломлённому пенсионеру:

— Грузи свои ящики в мою машину. Сколько за всё?

Помирая, назначил старший болотный чёрт после себя преемника — никому неизвестного моложавого беса. Бахнул новый чёрт левым копытом по высокой кочке, полетела вонючая тина аж до небесных светил и уверовали лягушки, что преобразится скоро их гнилое болото в чудесное озеро с молодильной водой и белыми лебедями.

Двадцать лет ждали лягушки сказочного превращения. Не дождались. Лишь только ощетинились частоколом камыши вокруг высокой кочки, где обитал старший чёрт со своими бесами, да взяли в кольцо гнилое болото цепные слизняки — дабы не вздумали лягушки ускакать в поисках трясины почище.

А молва шла, что преобразилась высокая кочка в сказочное местечко: и ароматные лотосы там цветут, и белоснежные лебеди там курлычут, и жирных мошек там раздают слизнякам и бесам. А ещё молва шла, что выкопали бесы колодец с молодильной водой и потому главный чёрт не стареет, бодрячком держится: копытом торфяник роет, хвостом у соседей камыши отбирает, голым задом небесным светилам угрожает. И потому, несмотря на возрастающую вонь и скудное пропитание, гордились лягушки своим гнилым болотом.

Лишь редкие из них продолжали мечтать о сказочном преображении…

Раз собрались они у высокой кочки попросить у старшего чёрта допуска к молодильному колодцу: получили осокой по лапкам от цепных слизняков. Другой раз собрались они у высокой кочки: снова получили осокой по лапкам от цепных слизняков. Третий раз собрались они у высокой кочки: и опять получили осокой по лапкам от цепных слизняков.

Четвёртый раз…

Пятый раз…

Десятый раз…

Преображение.

Замуж Люба вышла в зажиточную семью: самый большой двор на селе, просторный дом, хозяйство.

Первую неделю молодые спали в дальней спаленке, на подаренной свекровью батистовой простыне с голубыми маками. Любе эта тонкая простыня казалась верхом роскоши. С вечера молодые прятали под кровать полотенце — вытирать влагу любовных утех, чтобы не дай бог не запачкать драгоценную поверхность.

Через неделю молодых разместили спать в летней кухне. К удивлению Любы оказалось, что вся жизнь её новой семьи проходит именно там. В дом не заходили: чтобы не тащить грязь, чтобы экономить свет и воду, чтобы сохранять прохладу, чтобы не давать запахам застаиваться. С наступлением холодов стало ясно, что просторный дом с богатой обстановкой заперт всегда и открывается только в честь гостей. Даже зимой.

Круглый год два поколения семьи ютились на летней кухне. Поначалу Люба пыталась воздействовать на свекровь через мужа и даже плакала, но бесполезно. Про личное пространство и батистовую простыню с голубыми маками пришлось забыть. Любовные утехи превратились в перепих по-тихому. Новорожденный ребёнок тоже стал жителем летней кухни.

Со временем Любе доверили вытирать пыль в запертом доме. Когда свекровь умерла, то постаревшей и утратившей пылкие порывы Любе даже не пришло в голову нарушить заведённый порядок. Жизнь продолжалась в летней кухне.

А однажды она зашла с половой тряпкой в дальнюю спаленку и обнаружила, что стена дома завалилась — прямо на кровать, застеленную тонкой батистовой простыней с голубыми маками…